понедельник, 15 февраля 2016 г.

Иван Алексеевич Бунин: «Далекое»

Иван Алексеевич Бунин:

«Далекое»
Каждая весна есть как бы конец чего-то изжитого и начало чего-то нового.

И было множество москвичей, которые уже меняли или готовились изменить свою жизнь, начать её как бы сначала и уже по иному, чем прежде, зажить разумнее, правильнее, моложе и спешили убирать квартиры…

а ведь покупать (даже нафталин) весело!

Все кончали какую-то полосу своей прежней, не той, какой нужно было, жизни, и чуть не для всей Москвы был канун жизни новой, непременно счастливой…

Но ведь не важен предмет очарования, важна жажда быть очарованным.

Был, кроме того, князь человеком с остатками широких замашек, человеком глубоко прожившимся, но, значит, и пожившим в своё время как следует. Ну вот и возмечтал бедный Иван Иваныч зажить и себе по-новому, по-весеннему, с некоторыми замашками и даже развлечениями. Что ж, разве это плохо – не заваливаться спать в десять часов… Разве это не молодит – зайти постричься, подровнять, укоротить бороду, купить молодящую серенькую шляпу и воротиться домой с какой-нибудь покупочкой, хоть с четвертью фунта каких-нибудь пустяков, красиво перевязанных руками хорошенькой приказчицы?  И Иван Иваныч, постепенно и всё больше входя в искушение, всё это по-своему и проделал, то есть исполнил в меру своих сил и возможностей почти всё, что исполняли и прочие: и знакомство завёл, и обезьянничать стал, - право, не больше других!  - и весенних надежд набрался, и некоторую долю весеннего беспутства внёс в свою жизнь, и к замашкам приобщился, и бороду постриг, и с какими-то свёрточками в руках стал возвращаться…

Сбылась ли эта мечта и чем вообще кончился порыв Ивана Иваныча к новой жизни, право, не знаю. Думаю, что кончился он, как и большинство наших порывов, неважно…

… вскоре мы все, то есть князь, Иван Иваныч и я, в один прекрасный день расстались, и расстались не на лето, не на год, не на два, а навеки. Да, не больше не меньше, как навеки, то есть чтобы уж никогда, ни в какие времена до скончания мира не встретиться, каковая мысль мне сейчас, невзирая на всю её видимую странность, просто ужасна: подумать только, - никогда! В сущности, все мы, в известный срок живущие на земле вместе и вместе испытывающие все земные радости и горести, видящие одно и то же небо, любящие и ненавидящие в конце концов одинаковое и все поголовно обречённые одной и той же казни, одному и тому же исчезновению с лица земли, должны были бы питать друг к другу величайшую нежность, чувство до слёз умиляющей близости и просто кричать должны были бы от страха и боли, когда судьба разлучает нас, всякий раз имея полную возможность превратить всякую нашу разлуку, даже десятиминутную, в вечную. Но, как известно, мы, в общем, весьма далеки от подобных чувств и часто разлучаемся даже с самыми близкими как нельзя более легкомысленно. Так, конечно, расстались и мы…

…ехал и не просто радовался и самому себе, и всему миру, а истинно тонул в радости существования, как-то мгновенно…, позабыв … и князя, и Ивана Иваныча, и был бы, вероятно, очень удивлён, если бы мне сказали тогда, что навсегда сохранятся и они в том сладком и горьком сне прошлого, которым до могилы будет жить моя душа… Амбуаз, 1922 го